Sostav.ru - Маркетинг Реклама PR
Текст Видео Принты Блоги
Сотка
Медиа|Реклама|Брендинг|Маркетинг|Бизнес|Политика и экономика|Социум|Фестивали|Бизнес-блоги 

Версия для печати

Махровый импорт

Почему китайский пуховик прирос к телу россиянина

"Мы морская держава, авиационная держава, но мы не держава махровых полотенец", — сказал недавно корреспонденту "РР" заместитель министра промышленности и торговли Станислав Наумов. Мы говорили о кризисе и импортозамещении. Это слово чиновники с особым усердием твердят последние два года. Видя тотальный обвал — экономики, рубля, кредитования, — они надеялись, что кризис принесет хоть что-то хорошее. Как в 1998 году, когда дефолт вдруг дал толчок развитию отечественного производителя. В 2009 году импорт рухнул на треть. Но сопоставимого роста собственного производства не произошло. И импорт стал быстро возвращаться. Почему нам не удалось воспользоваться шансом слезть с импортной иглы, "РР" разбирался на примере легкой промышленности

В лабиринтах и катакомбах разгромленного Черкизовского рынка в Москве нашли много интересного — контрабанды на два миллиарда долларов, игорные дома, подпольные банки и даже бордели. А кроме всего прочего — несколько десятков нелегальных швейных цехов. Результаты их труда продавались здесь же. Кто как, а Станислав Наумов сделал из этого факта свой, довольно неожиданный вывод.

— Мы наблюдали забавную локализацию производства. И это внушает некоторый оптимизм относительно нашей способности занять эту ценовую категорию. Просто надо сделать так, чтобы такое производство стало легальным, — поделился он своими мыслями с корреспондентом «РР».

Логика замминистра проста — по сути, на самом Черкизоне импортозамещение шло успешно. Шить, не отходя от кассы, оказалось выгоднее, чем в Китае: не надо тратить деньги на дорогу, пошлины или взятки таможенникам. Конечно, и контрабанда ввозилась на миллиарды долларов, но и своя продукция шилась уже, наверное, на сотни миллионов.

Вот только проблема в том, что выход из тени автоматически делает эту продукцию неконкурентной. И Станислав Наумов видит эту логическую ловушку.

— Нам один из консультантов так и сказал: вы можете хоть бесплатно легковикам станки раздавать, они и тогда со своей продукцией до рынка не дойдут. Потому что они все равно на этих станках будут платить за все, что составляет основу легального бизнеса: за газ, за свет, за воду, за транспорт — за все на свете! — Замминистра бросает загибать пальцы. — В итоге мы имеем какую-то уникальную ситуацию, когда там, где вроде бы должно происходить импортозамещение, оно не может произойти ни по каким объективным экономическим законам.

В конце 90?х все было по-другому. Уже на следующий год после дефолта промышленное производство скакнуло на 8%, а легкая промышленность — аж на 20%. А сейчас рост отечественного производства хоть и есть, но минимальный. Большинство легковиков вспоминают 98?й чуть ли не с ностальгией. Говорят, этот кризис совсем не похож на тот и сравнение по большей части не в пользу нынешнего.

Нелегкий процент

— Да сегодня даже если бы совсем запретили импорт из Китая, почти ничего не изменилось бы, потому что мы все равно не смогли бы обслужить проценты по кредитам, — с невеселой улыбкой объясняет генеральный директор текстильной компании «Камышинский ХБК» Игорь Скрипкин. — У нас высокооборачиваемая, но низкорентабельная отрасль. Если ставка по кредиту больше 15%, работать в отрасли становится невозможно. А сейчас меньше 20% не дает никто.

Камышинский комбинат — гордость советской легкой промышленности, крупнейшее текстильное предприятие Европы второй половины ХХ века, выпускавшее по миллиону метров готовой ткани в сутки. Вся северная половина стотысячного Камышина выросла вокруг комбината. Перед проходной — парк Текстильщиков. Сразу за ним — стадион «Текстильщик», домашняя арена содержавшегося за счет комбината футбольного клуба «Текстильщик». В 1994 году он дошел до 1/16 финала Кубка УЕФА, где в упорной борьбе проиграл чемпиону Франции «Нанту», — фантастический успех для клуба из поволжского райцентра. Теперь парк запущен, на стадионе собираются свидетели Иеговы, а бывший участник Кубка УЕФА играет теперь в областном первенстве. Так, на интерес — в мае прошлого года клуб как юридическое лицо ликвидирован.

Футбольный «Текстильщик» — зеркало комбината. Юридически ХБК пережил свою команду всего на две недели: в июне прошлого года собственник комбината «Альянс “Русский текстиль”» стал банкротом. После этого комбинат долго и мучительно менял собственника. Дефолт 1998 года он пережил легче.

— Тогда была бешеная инфляция и 200–300% банка за год превращались в минус. Деньги были условно бесплатными — инфляция съедала. Само отношение к кредиту было другое: никто не собирался отдавать. А теперь проценты у банков намного выше инфляции, а правила жестче, — объясняет Игорь Скрипкин. — Все началось в августе 2008?го. Весна и осень — обычное время перекредитовки. А у банков рухнула ликвидность. Предприятия гасили кредиты, а новые не получали. Банкиры отвечали — нет денег.

Ловушкой для предприятий стало и то, что дешевые и доступные докризисные кредиты подвигли многих на благое дело — техническое перевооружение.

— Отрасль в предыдущие годы активно технически перевооружалась, предприниматели взяли большие кредиты, и тут — кризис. Банки не реструктурируют кредитные портфели, не перезаключают кредитные договоры, предприятия банкротятся. Та же проблема, что в Камышине, и на Гаврилов-Ямском льнокомбинате в Ярославской области, и на Чебоксарском ХБК в Чувашии, и не только… — жалуется председатель профсоюза текстильной и легкой промышленности России Татьяна Соснина.

То, что кредит после дефолта был доступнее, говорят многие из тех, кому довелось работать в оба кризиса. К тому же дефолт 98?го был локальным кризисом. Если были проблемы с российскими банками, предприятия могли обратиться к западным, у них тогда все было в порядке. Теперь же кризис мировой, лишних денег нет ни у кого.

Камышинский ХБК, поменяв собственника, через главную стадию кризиса прошел. В какой-то степени помогло и импортозамещение, признает Игорь Скрипкин: заказов пусть и ненамного, но стало больше.

— То, что производит добавочный продукт, будет существовать всегда. Производственные мощности есть, крыша есть, значит, они должны работать. — Игорь Скрипкин относится к процедуре банкротства очень спокойно. Как-никак сам пришел на комбинат в 2000 году конкурсным управляющим.

Идя по прядильному цеху, где даже хорошо поставленный и натренированный директорский голос безнадежно тонет в грохоте тысячи одновременно работающих станков, а противоположная стена помещения скрыта легкой водно-пылевой завесой системы увлажнения воздуха, веришь, что действительно — раз «крыша есть, значит, производство будет работать».

Под крышей цеха — деревянной и бескрайней, словно в древнем японском храме Тодай-дзи, самой большой деревянной постройке в мире, — то тут, то там плавно колышутся огромные белые полотнища, подвешенные наподобие гамаков.

— А, это от дождя, — перехватывает мой взгляд директор, — крыша течет.

Поскреби отечественное — найдешь импорт

Долговая ловушка не единственный тормоз развития отрасли. Считается, что в кризис отечественный производитель выигрывает, потому что рубль девальвируется, импорт дорожает, и наши товары могут с ним конкурировать. Вот только в нашей легкой промышленности большинство товаров делается на импортных станках из импортного сырья, которое покупается за те же доллары. Конкурентного преимущества почти никакого.

— В России же ничего не осталось. Сначала 91?й год случился — производство швейного оборудования рухнуло, потом дораспродали то, что еще осталось, — объясняет гендиректор и совладелец подмосковной обувной фаб­рики «Егорьевск-обувь» Сергей Сорокин. — И сейчас разве только прессы у нас еще отечественные, а все остальное — импорт. Но эти прессы старые, скоро выработают свой срок, и новые будем закупать за рубежом.

«Егорьевск-обувь» — ведущий российский производитель детской обуви: 3 млн пар в год, около 3% российского рынка. Доля больше, чем до кризиса, но не за счет роста производства. Весь прошлый год в цехах фабрики висел годовой план. Первый пункт: «Сохранение объемов производства, достигнутых в 2008 году». Второй: «Увеличение реализации обуви на 10%». То есть продажи наращивали исключительно за счет складских запасов, а не роста производства. А ведь «Егорьевск-обувь» — это еще успешное предприятие. Чиновники называют его примером того, как в обувной промышленности справляются с кризисом.

В своих сетованиях по этому поводу Сорокин не одинок.

— Оборудование у нас все импортное: немецкое, японское. Российского ничего нет. Когда-то шили на подольских машинах, но теперь их уже нигде нет, — рассказывает ген­директор московской компании по производству столового и постельного белья Lily Devalleys Нелли Борисова.

— Подольский завод закрылся, и даже челночные комплекты к его старым машинам приходится где-то искать, покупать б/у, — подтверждает хозяин московской компании по производству спецодежды «Формика» Илья Хандриков. — Поэтому покупаем японское, корейское.

В недавно принятой правительством «Стратегии развития легкой промышленности России до 2020 года» о состоянии швейного машиностроения сказано коротко, но ясно: «К настоящему времени большинство заводов российского машиностроения для легкой промышленности прекратило свою производственную деятельность».

За валюту же покупается хлопок (в России он не растет, климат не тот) и другое сырье.

— Кожу мы закупаем российскую. Но красители, вообще вся химия — это импортное. Оборудование и запчасти, материалы для подошв — тоже. Без импорта можно делать только какую-нибудь спецобувь. Но если продукт средней ценовой ниши — все, без импорта не обойтись. Ну, сделаешь десять, ну сто моделей, но дать широкий ассортимент уже невозможно, — говорит Сергей Сорокин.

У Игоря Скрипкина в Камышине та же ситуация:

— Хлопок мы покупаем узбекский, так что у нас сырьевая составляющая себестоимости долларовая. А на нее приходится 60–70%.

«Где посадки?»

— Мы вот работаем с «Чайковским текстилем». Он вынужден закупать суровье в Китае… — Рассказ Ильи Хандрикова прерывает звон городского телефона. — Алло? Что? Кто? А, нет, спасибо, не надо. Нет, не надо.

— Вот коллекторы звонили, услуги свои предлагали, — раздраженно говорит Хандриков. Присутствие кризиса в жизни легковиков становится осязаемым.

— …Так вот, это суровье очень часто поступает или вчерную, или с занижением таможенных платежей. Вообще большая часть импорта продукции легпрома в Россию — это контрабанда.

С тем, что контрабанда и контрафакт — едва ли не главная проблема отечественного легпрома, согласны все: и предприниматели, и представители отраслевого проф­союза, и чиновники.

— Ни на одном другом внутреннем рынке нет такой доли одновременно и контрабандной, и контрафактной продукции, — уверяет Станислав Наумов.

Официальная оценка доли нелегального импорта и не­учтенного производства — 40,7%, эту цифру озвучил глава Минпромторга Виктор Христенко. На что премьер Путин ответил быстро ушедшей в народ фразой: «Где посадки?»

— А мы в своей пояснительной записке еще задолго до этого выступления сказали, что, мол, коллеги, пока не будет вот тех самых пресловутых «посадок», ни о каких инвестициях в то, что действительно имеет колоссальный потенциал импортозамещения, речь идти не может. Не надо зря тратить деньги, — веско говорит Станислав Наумов. Правда, серьезных посадок так и нет, но с контрабандой стали бороться серьезнее, признают все, кто имеет отношение к отрасли.

Началось все в 2005 году, когда в Подмосковье спецназ МВД арестовал около 100 вагонов китайской контрабанды, оплаченной с бюджетного счета управления материально-технического снабжения ФСБ и следовавшей на ее же склады. Тот скандал спровоцировал кадровую чистку в ФСБ и, судя по всему, уменьшил масштабы крышевания контрабанды силовыми структурами. В прошлом году итогом борьбы с ней стало закрытие Черкизовского рынка. А кадровая ротация и несколько громких уголовных дел немного навели порядок на таможне.

— Слава богу, таможня наконец-то взялась за свое дело. Я удовлетворен ситуацией. Меньше стало контрабанды. Основные задачи таможня решила, — уверенно говорит Сергей Сорокин.

Впрочем, на ее искоренение надеяться не приходится.

— В любой стране все равно есть 20% нелегального импорта. Мы при разработке стратегии на эту цифру и ориентировались — все, что нам надо сделать, это довести долю нелегального импорта с нынешних 40% до 20%, — откровенно признается Станислав Наумов.

Фактор Черкизона

О закрытии Черкизовского рынка многие наши собеседники готовы говорить долго и почти с придыханием. Редко когда от одного решения бывает такой эффект.

— Всего три недели Черкизовский рынок не работал, а у нас уже пошла информация, что оптовики пришли со своими заказами в Чувашию, Тульскую область, на предприятия в других регионах, — вспоминает Татьяна Соснина. — То есть малейшая защита со стороны государства дает быстрый положительный эффект для отрасли.

Закрытие Черкизона ударило по перекупщикам, оптовикам, которые закупались в Москве и развозили товар по всей России. В том же Камышине на вещевых рынках большинство товаров было с Черкизона. Только немногие торговцы закупались отечественным.

— На Черкизоне этом я никогда не была даже — за товаром езжу в Кисловодск. Там отличные одежда и обувь, — убеждает нас бойкая 65?летняя бабка Прасковья с Камышинского рынка. — Лучше китайцев шьем и уже весь юг одеваем. Но мало кто знает, что есть и наша одежда. Наше дороже, конечно, зато лучше в два раза. Ну, так я цены не задираю, мне много не надо. В магазине платье стоит полторы тыщи, а у меня идет за тыщу. Подходят, спрашивают: а почему только тыщу, что так дешево? По кочану! Ты меряй давай, а там говори! Крой отличный, работа тонкая, я сорок лет в отрасли, наше от не нашего сразу отличу.

Бабка Прасковья явно знает, о чем говорит: за эти самые сорок лет работы «в текстиле» она доросла до начальника швейного цеха на 1800 человек в Чимкенте. Выходит, наша продукция на рынке все-таки тоже есть.

— Есть, — соглашается мужик средних лет, стоящий за прилавком с мужскими костюмами. — Но Черкизон был универсальным рынком. Там все можно было купить в одном месте: белье, обувь, верхнюю одежду, трактор, самолет. А тот же Пятигорск — там только обувь и еще немножко какой-то одежды, потому что все шить наши не умеют.

И это правда, сегодня многое из китайского и турецкого ширпотреба просто нечем заменить.

— Страна потеряла очень много производственных мощностей безвозвратно, — подтверждает Сергей Сорокин. — Было в России в обувной отрасли порядка двухсот средних и крупных предприятий. Сейчас их десяток, ну пятнадцать, ну двадцать. Остальные — цеховики, мелкое производство.

У мелких заводиков плохая дистрибуция, они не могут резко нарастить объемы производства. На некоторых даже отказывались от заказов, которые свалились на них после закрытия Черкизовского рынка: понимали, что не сделают.

— А если резко поднимать производство, то и персонала нужно больше. — Сорокин показывает нам заготовочный цех. — Но зарплаты в отрасли маленькие, тысяч пятнадцать, трудно набрать работников. Иногда студентов на подработку берем. Вон в том ряду за машинкой — видите? — девушка работает. Моя дочь, — не меняя монотонной интонации, говорит гендиректор.

— Дочь?

— Каникулы у нее — вот трудится, набирается опыта.

— И сколько платите, пятнадцать?

— Да как наработает. Пятнадцать — это же средняя зарплата, ее еще заработать надо. В первую неделю вообще на тысячу только наработала.

В Китае еще недавно упаковщик, работавший по 10 часов в день без выходных, зарабатывал по $100–110 в месяц, то есть 3500 рублей. Потом приняли закон о труде и подняли минималку до… $137. Вообще у Китая, Турции и других наших конкурентов всегда есть какой-то дополнительный фактор, на котором они выигрывают: или свое сырье, или дешевая рабочая сила. Или, что особо важно, продуманная и масштабная государственная поддержка.

Китайские миллиарды

«Мы выживем, только обеспечив качество», «Развитие — только на основе науки», «Дорожим каждым продуктом», «Создаем новое», «Клиент — наш бог, качество — наша жизнь» — такими то ли лозунгами, то ли заклинаниями увешаны стены цехов швейной фабрики «Ронтекс» под Пекином. У входа в деревянных ячейках стоят большие железные кружки, ряды кружек. Сразу вспоминается «железная миска риса» — так совсем еще недавно называли в Китае государственную заботу о рабочих. Ты, мол, работай, а государство о тебе позаботится — голодным не останешься, свой минимум получишь. Теперь китайцы говорят, что «железная миска» актуальна разве что для Северной Кореи, а у них все изменилось, и железные кружки на самом деле термосы для чая.

У китайцев много преимуществ перед российскими производителями. Кроме дешевой рабочей силы это климат. Швейные предприятия расположены в основном на юге — фабричные коробки строятся буквально в «полкирпича» и возводятся очень быстро. Расходов на отопление зимой не надо, да и летом на кондиционерах принято экономить и обходиться вентиляторами, а еще лучше — сквозняками: снижает себестоимость. Канализация есть не везде: на коммуникациях по возможности тоже экономили.

«Ронтекс» — фабрика, где мы побывали, — не совсем отвечает нашим представлениям о китайском ширпотребе. Она шьет качественную одежду, которую поставляет в Америку и Европу. Хозяин фабрики Хань Шэньцзюнь встречает нас на дорогом «мерседесе» и с ходу хвастается: «Костюм, который был на Бараке Обаме во время инаугурации, создал дизайнер, работающий на мою компанию в Америке».

Как и многие другие, он предприниматель в первом поколении. 15 лет был наемным менеджером, прежде чем заработал деньги и наработал связи («гуаньси» — без них в Китае никуда) для открытия своего предприятия. Решение строить фабрику под Пекином было хорошо просчитанным риском — в русле политики партии и правительства. Сейчас производителей призывают из зажиточных восточных регионов в менее развитые западные. Пекин не запад, но все же внутренняя территория, без выхода к морю. Открываешь в такой новое производство, нанимаешь на работу местных (на «Ронтексе» таких большинство) — получаешь преференции и хорошее отношение местного правительства и секретарей парткома (что важнее). Во многих регионах государство землю под фабрики отдает по бросовой цене, а иногда даже заводские коробки-корпуса возводит за свой счет — только создавай рабо-чие места. Но больше всего привлекает переезжающих предпринимателей трехлетнее освобождение от налогов.

И это далеко не все.

— Мы получаем большие дотации от государства, — говорит Хань Шэньцзюнь. — Нам оплачивают участие в торговых ярмарках (российские текстильщики ездят за свой счет. — «РР»). Практически на каждого рабочего государство выделяет средства на случай увольнения или если мы какое-то время будем не в состоянии платить зарплату.

Кредит сейчас получить гораздо проще, чем, скажем, год-полтора назад. Тогда его давали под 12% годовых, сейчас ставка снизилась вдвое-втрое. Если ты производитель (а значит, у тебя есть земля и здания, которые можно заложить), то банки охотятся за тобой, а не ты за ними. Если предприятие занимается техническим переоснащением, то может не выплачивать проценты по кредитам — на это выделено почти $3 млрд. В некоторых случаях новое оборудование достается предприятию и вовсе бесплатно.

— Нам государство оплатило приобретение двух установок для раскроя на 300 тысяч долларов, — говорит Хань.

Конечно, чаще такие «подарки» делают государственным предприятиям, но при наличии хороших «гуаньси» и надежной репутации перепадает и частникам.

Чтобы удержать легпром на плаву, в Китае вернули систему возврата экспортных налогов, от которой отказались перед кризисом. Государство возмещает текстильным предприятиям 17% уплаченных ими налогов. Причем этот процент за последний год увеличивался уже четыре раза.

— Но мы обычно отдаем этот процент клиентам, делаем скидки, — говорит владелец обувной фабрики Джонни Ли. — Главное — не потерять рынок.

В итоге экспорт китайского ширпотреба хоть и упал в прошлом году где-то на 11%, трагедией это не стало. Легпром продолжает обеспечивать примерно пятую часть китайского экспорта (в 2009 году — $309,2 млрд), дает почти 9% ВВП страны и обеспечивает работой 35 млн человек.

Россия проигрывает в войне, о которой многие «солдаты» армии противника и не знают. Фабрики, ориентированные на российский рынок, страдают, но их немного.

— Россия как рынок для китайских товаров — капля в море, погоды не делает, — признается «РР» живущий в Китае российский бизнесмен, много лет занимающийся перевозками товаров в Россию.

То же говорят и владельцы китайских фабрик. Для них российский рынок не приоритет. А если бы был приоритетом? Страшно подумать.

Кластер нам поможет

Наше государство тоже помогает предприятиям как может. Просто эту помощь нельзя пока назвать системной.

— В 2005 году снизили ввозные таможенные пошлины на обувь. Для наших обувщиков это был колоссальный удар. До этого они росли на 20–25% в год, а тут многие не выдержали конкуренции, обанкротились, 87 тысяч человек уволили, — вспоминает Татьяна Соснина.

С другой стороны, в том же 2005 году правительство решило субсидировать процентные ставки по кредитам на закупку сырья. Еще до кризиса оно обнулило таможенные пошлины на оборудование для легкой и текстильной промышленности, перестало облагать этот импорт НДС и распространило субсидии на кредиты для по­купки оборудования. Во многом благодаря этому предприятия и смогли начать техническое перевооружение, из-за которого, правда, кризис ударил по ним сильнее: кредитное бремя возросло. Хотя ясно, что все равно перевооружаться надо было.

Но вот на поддержку отрасли в кризис государство не расщедрилось. Немногие попали в правительственный список стратегических предприятий, которые могут рассчитывать на господдержку. В правительстве обсуждались планы по переводу легпрома на упрощенную систему налого­обложения, субсидированию затрат на энергоресурсы и заморозке импортных таможенных пошлин.

— Это дало бы мощный толчок развитию производства, и этих мер было бы достаточно, — признала в разговоре с нами Татьяна Соснина.

Но этого сделано не было. Импортные пошлины пока не уменьшились, но по некоторым товарам это вот-вот произойдет — 1 апреля, когда в полную силу заработает Таможенный союз с Беларусью и Казахстаном.

Приоритеты в развитии отрасли государство обозначило, приняв в прошлом году «Стратегию развития легкой промышленности». Задачи в ней поставлены амбициозные. Главная — к 2020 году увеличить долю отечественной продукции на рынке в 2,5 раза — до 51%.

Основная ставка сделана на создание пяти так называемых кластеров — региональных проектов по модернизации производства. Так, в Вологодской области будут развивать экспортно ориентированный льняной комплекс. В Минпроме уверяют, что этот проект готов, просчитан и представлен для софинансирования ВЭБом и местной администрацией. В Ивановской области планируют строить химкомбинат по выпуску синтетических нитей, в Ярославской — комплекс по производству технических тканей, в Костромской — модернизировать крупную хлопкопрядильную мануфактуру. Пятый кластер — Волгоградский — это как раз модернизация того самого Камышинского ХБК. Первые четыре проекта планируется сдать к 2014–2015 годам, а Волгоградский — к 2019?му. Инвестиции в них измеряются десятками миллиардов рублей.

Вопрос, насколько эти планы реальны. В той же Ивановской области словом «кластер» жителей пугают уже много лет, но успехов мало. Стратегия предполагает во всех проектах частно-государственное партнерство. Но сколько может выделить государство и сопоставимо ли это с поддержкой отрасли в Китае и Турции?

— В стратегии изначально была да и сейчас остается заложенной массированная помощь государства, — говорит Олег Кащеев из Минпрома, когда мы спрашиваем у него, использовался ли при подготовке стратегии опыт китайцев и турок. — Но, конечно, надо учитывать, что она разрабатывалась в условиях кризиса. И рассчитывать на такую массированную помощь государства мы не можем. Но все-таки рассчитываем…

В этом ответе — вся неопределенность ситуации, когда государственная помощь, от которой все зависит, сама зависит от множества факторов: цен на нефть, доходов бюджета, мировой конъюнктуры и т. д. Но такая надежда все-таки лучше надежды на кризис.

— А то пока у нас как получается? Хлопнет кризис — раз, и оказывается, что его-то нам и не хватало, чтобы стало хорошо, — с печальной иронией замечает Сергей Сорокин.

А хотелось бы, чтоб хорошо было от чего-то более приятного. Пока не стало совсем плохо: в той же правительственной «Стратегии» есть ведь и инерционный сценарий, который отводит легкой промышленности восемь лет жизни, а дальше — «исчезновение отрасли». Про импортозамещение в этом случае упоминать будет просто неприлично.













Павел Бурмистров, Инесса Плескачевская

РУССКИЙ РЕПОРТЕР
11.03.2010



Подложка для теплого дома. Алюминизированная подложка для теплого пола.
Медиа Gazeta.ru припрятала «g» Издание убрало из «шапки» спорный логотип от Студии Лебедева
Реклама и Маркетинг Елена Чувахина: Мы будем растить свои кадры Глава российского офиса FITCH о планах развития агентства в регионе
Медиа RTB готовит наступление Технология к 2015 году займет 18% российского рынка интернет-рекламы
Медиа Россия в хвосте digital-лидеров ZenithOptimedia оценила крупнейшие рынки новых медиа
Бизнес и Политика В Россию с любовью Культовый бренд "Love is" лицензировали на российском рынке
Медиа Новостные сайты теряют аудиторию Послевыборный спад сказался на политических и бизнес-СМИ
Медиа Обнародован Единый Рейтинг веб-студий В первой тройке - Студия Артемия Лебедева, Actis Wunderman и ADV/web-engineering
Реклама и Маркетинг Авторы Angry Birds заработают на России Rovio рассказала о планах экспансии рынка через парки и брендированную продукцию

© Состав.ру 1998-2016, фирменный стиль Depot WPF

тел/факс: +7 (495) 225 1331 адрес: 109004, Москва, Пестовский пер., д. 16, стр. 2

При использовании материалов портала ссылка на Sostav.ru обязательна!
Администрация Sostav.ru просит Вас сообщать о всех замеченных технических неполадках на E-mail
  Рассылка 'Sostav.ru - ежедневные новости маркетинга, рекламы и PR.'   Rambler's Top100         Словарь маркетинговых терминов