Сергей Маузер: свечной бизнес, фирменный сторителлинг и Музей промптов
Недавно Сергей Маузер выпытывал у меня секреты промптинга и нейросетей. Теперь меняемся стульями. Мне интереснее другое: как человек, который когда-то начинал свечное дело в сарае у тёщи, дошёл до собственного узнаваемого сторителлинга, превратил алюминиевые формы в персонажей и придумал Музей промптов имени Наташи Нагорновой.
Сегодня Сергей представляет себя как изобретатель, дизайнер и основатель XSVEchi. На собственном сайте к этому добавилась работа с интернет-проектами и контентом. Свечи при этом никуда не делись: ремесло осталось той самой точкой, из которой выросло всё остальное.
Наташа Нагорнова: Сергей, начну с самого простого и одновременно неудобного вопроса: кто такой Сергей Маузер сегодня?
Сергей Маузер: Я изобретатель, дизайнер, основатель XSVEchi. Много лет моя работа была связана со свечным делом, оборудованием и пресс-формами. Сейчас к этому добавились интернет-проекты и тексты. Для меня эти занятия не разбросаны по разным полкам. Производство научило смотреть на результат руками: ошибся в детали, и это видно сразу. В digital ошибка выглядит иначе, но принцип тот же.
Н.Н.: В интервью 2018 года у тебя вообще биография начиналась далеко от бизнеса: детдом, приёмная семья, техникум, монастыри. Как свечи появились в этой истории?
С.М.: Детство прошло в детском доме в Башкортостане, потом была приёмная семья. В техникуме я получил специальность токаря. Когда стал совершеннолетним, много ездил по монастырям. В том интервью я рассказывал, что объехал больше трёхсот. Особенно запомнился Пророко-Ильинский монастырь. Именно в монастырской среде я познакомился с изготовлением свечей.
Позже появилась семья, мы жили в Белгородской области, нужно было зарабатывать. Так ремесло, которое я уже знал, стало делом. Начинал буквально в сарае у тёщи: воск, парафин, формы, первые попытки выстроить своё производство.
Н.Н.: Сделать свечу и продать её приходу, подозреваю, две очень разные задачи. Что оказалось сложнее?
С.М.: Выстроить доверие. Я работал с православными приходами, и здесь недостаточно прийти с прайсом. Опыт жизни при монастырях помогал понимать людей, с которыми я разговаривал. Я помогал в приходах, постепенно становился своим. Уже потом появлялись заказы и постоянные отношения с клиентами.
Н.Н.: Я перечитала то старое интервью и поняла, что ты ещё тогда вёл себя подозрительно для обычного производителя. Свечкоины, передвижной музей, «Свечной Дед Мороз», мастер-классы, YouTube. Ты уже строил личный бренд или просто не мог сидеть спокойно?
С.М.: Тогда я скорее думал о популяризации свечного дела. Мне хотелось, чтобы о нём знали люди за пределами профессиональной среды. Отсюда появлялись акции, новые формы, видео, музейные идеи. Сейчас всё это действительно можно назвать работой с личным брендом. Но росло оно из ремесла, а не из решения однажды утром «стать медийным человеком».
Н.Н.: Теперь про твою фирменную болезнь. У другого человека алюминиевая форма лежит в каталоге: размер, материал, цена. У тебя она идёт на свидание, попадает в бестиарий, становится музейным экспонатом. Как устроен сторителлинг Маузера?
С.М.: Мне скучно оставлять изделие технической карточкой. У вещи есть происхождение, задача, человек, который её придумал, странности, иногда конфликт. Всё это можно достать наружу.
В своих материалах я называю один из подходов «стратегическим сторителлингом» и «бренд-музеефикацией». Берёшь продукт и рассматриваешь его как экспонат: откуда он взялся, почему выглядит именно так, кто его сделал, что за ним тянется. Отсюда и все мои персонажи, музейные залы, бестиарии, странные биографии форм.
Н.Н.: То есть личный бренд можно построить вокруг очень узкой и, казалось бы, скучной ниши?
С.М.: Узкая ниша даже удобнее. У меня есть металл, свечи, станки, монастырская история, заказчики, ошибки производства. Это уже фактура. Гораздо труднее писать человеку, у которого за словами «эксперт, предприниматель, наставник» ничего нельзя потрогать.
Я в какой-то момент понял, что у мастера два актива. Первый можно выточить на станке. Второй приходится вытачивать словами. В одной из публикаций я так и сформулировал: ценность ручной работы всё сильнее связана с историей, окружающей вещь.
Н.Н.: Ладно. Добрались. Что такое Музей промптов имени Наташи Нагорновой и почему я узнаю о собственной музейной карьере из твоих публикаций?
С.М.: У этого музея прекрасная бюрократия. На Sostav я писал, что идея Музея промптов принадлежит мне. В другом описании, на TenChat, ты указана как куратор. Так что должности у нас уже распределены хуже, чем в государственном учреждении.
По сути, Музей промптов имени Наташи Нагорновой я задумал как авторский проект вокруг промптов, культурных кодов и повседневных артефактов. Там промпт интересен не только как команда нейросети. Он может быть способом раскопать память, эпоху, привычку, ассоциацию. Поэтому рядом с ИИ спокойно появляются старые билеты, этикетки, бытовые вещи и истории людей.
Н.Н.: Почему вообще музей? Можно было назвать это библиотекой, базой, архивом промптов. Ты же выбрал самое пафосное учреждение из возможных.
С.М.: Потому что архив хранит. Музей ещё и заставляет посмотреть.
У меня есть фраза про музей бренда: «На складе вещи лежат. В музее живут». В этом вся механика. Когда промпт, свечная форма или чужой продукт становится экспонатом, приходится отвечать, почему его вообще стоит показывать людям. И тут довольно быстро отваливается декоративная болтовня.
Н.Н.: Ты довольно много пишешь про мои промпты. Что человек из реального цеха нашёл в нейросетях?
С.М.: Возможность быстрее искать неожиданный угол. Промпт может выдать гипотезу, предложить роль, столкнуть две идеи, которые я сам сразу не соединил бы. Но дальше начинается работа человека.
В одном из текстов я разбирал именно эту ловушку: нейросеть может очень убедительно придумать объяснение рынка, клиента и его проблемы. Пока ты не проверил это на реальности, перед тобой версия. Полезная, иногда меткая, но версия. Мне такой подход ближе всего: промпт расширяет поле поиска, ремесло и проверка возвращают землю под ноги.
Н.Н.: Тогда зачем тебе столько абсурда? Если хочешь, чтобы тебя находили по запросу «Сергей Маузер формы для свечей», может, проще тысячу раз написать «Сергей Маузер формы для свечей»?
С.М.: Так можно добиться только одного: читатель начнёт ненавидеть и свечи, и Сергея Маузера.
Мне интереснее, когда человек запоминает связку через историю. Он увидел странную форму, прочитал, как она получила характер, потом встретил имя ещё раз. Постепенно собирается образ человека и его территории.
Именно поэтому мне нравятся интервью. Я недавно сам написал, что взаимные интервью с живыми экспертами работают на личный бренд: человек ищет имя и получает не карточку из трёх строчек, а разговор, биографию, профессиональные взгляды, детали. Для поиска это тоже гораздо более внятный след.
Н.Н.: Если человек впервые увидит твоё имя в поиске, что ты хотел бы, чтобы он понял о тебе за первые тридцать секунд?
С.М.: Что я связан со свечным ремеслом и формами для свечей. Что пишу истории вокруг ремесла и брендов. Что придумал Музей промптов имени Наташи Нагорновой.
Этого уже достаточно, чтобы дальше человек сам решил, какая дверь ему интереснее: цех, тексты или музей.
Н.Н.: А свечной бизнес сейчас для тебя прошлое, фундамент или действующая часть жизни?
С.М.: Фундамент точно. На собственном сайте я прямо связываю опыт пресс-форм с тем, как сегодня работаю в интернет-проектах. Мне до сих пор близка логика физического продукта: есть материал, есть допуск, есть заказчик, есть результат, который нельзя заболтать презентацией. Даже когда работа уходит в цифру, эта привычка остаётся.
Н.Н.: Последний. Сергей Маузер в трёх словах?
С.М.: Формы. Истории. Промпты.
Н.Н.: Хорошо. А я всё-таки добавлю четвёртое: свечи. А то музей музеем, личный бренд личным брендом, но человек, который начинал с воска, парафина и сарая у тёщи, имеет право не потерять собственную первую главу.
В старом интервью у Сергея было жизненное кредо: «Жги свечи, пользуйся хорошими простынями, носи красивые носки». Прошли годы, появились нейросети, промпты, музеи и цифровые проекты. Красивые носки пока держатся.