Шылер и Ана возют огурци.

Реформы правописания в России всегда происходили в эпохи общественных перемен.

Читатель, вероятно, уже слышал о готовящейся в нашей стране «орфографической реформе»: весной и в начале лета дискуссии на эту тему проникали на страницы периодических изданий и озвучивались на телевидении и в радиоэфире. К зиме о них немного подзабыли, а зря. Ведь реформа все еще угрожает (видимо, даже предстоит), и коснется она всех, кто в силу привычки или по долгу службы имеет дело со словами, изображенными на бумаге.

Реформирование русской орфографии - явление в России популярное и давнее. «В недавнем времени происходили жалкие и пустые споры о перемене правописания и о согласовании его с произношением. Толки оказались пустыми и миновали без следа». Эти слова, напечатанные в одном журнале середины XIX столетия, сегодня звучат со всей прелестью новизны. Комиссия при Институте русского языка Академии наук РФ еще в 2000 г. выпустила «Свод правил русского правописания», который и должен «после его официального утверждения стать общеобязательным документом, определяющим нормы грамотного письма» (пока таким документом являются «Правила русской орфографии и пунктуации» 1956 г.). Книга вышла мизерным тиражом в 100 экземпляров с грифом «для служебного пользования» и для публичного обсуждения явно не предназначалась. Авторы не желали испортить сюрприз «до официального утверждения» и даже во время весеннего шума высказывались неохотно, обещая, что перемены грядут самые незначительные, но очень продуманные, а для убедительности стращали читателя словом «лингвистика». Когда же публика вернулась к более привычным ей вопросам мировой политики, авторы опять замолчали. «Зачем же так секретно?» - возможно, спросите вы, и мы ответим: «Чтобы не повторить ошибок предшественников».

Дело в том, что именно публичные дискуссии стали причиной провала прежних проектов. Успех же обеспечивала решительная и эффективная власть, являвшаяся на обломках «проклятого прошлого». Петр Первый ввел гражданский шрифт, значительно упрощенный по сравнению со шрифтом, употреблявшимся в церковных книгах (были изгнаны надстрочные знаки и целый ряд букв, названия которых теперь мало кому понятны: «юс малый» и «юс большой», «кси», «пси», «омега» и др.). Таким образом создавалась новая светская культура, по духу и форме чуждая культуре Древней Руси. Новый шрифт вошел в историю вместе с упразднением патриаршества, переодеванием в иноземные платья, табакокурением и любовными виршами. Никаких правил орфографии, разумеется, создано не было. Вплоть до середины XIX в. писали и печатали, в общем-то, кто во что горазд. Только к концу века академик Яков Грот обобщил и систематизировал сложившуюся практику (его книга «Русское правописание» /1884/ до революции являлась и полуофициальным нормативным документом, и учебным пособием).

Реформа 1917-1918 гг., памятная упразднением «еров» в конце слов, «ятей» и других старорежимных букв, готовилась ведущими академиками еще при царе, но при нем же была отвергнута, причем теми же академиками. Февральская революция вдохнула в отвергнутый проект новую жизнь: министры Временного правительства, в отличие от академиков, не сомневались в надобности менять все и вся, в том числе и правописание. Они дали реформе ход, но довести свои дела до конца, как известно, не успели. Раз и навсегда утвердили ее большевики, сделав обязательной сначала для школ, а затем и для печати.

Реформа пришлась кстати: от старых букв отреклись, как от старого мира. Потом началась борьба за всеобщую грамотность. Было два пути: учить неграмотных писать правильно или просто объявить их грамотными. Советская власть, к счастью, избрала первый путь, но и в сторонниках второго не было недостатка. Громко раздавались голоса, требующие «облегчить орфографический гнет масс». В 1929 г. Главнаукой был составлен проект реформы, равняющийся «на малограмотных и неграмотных в первую очередь». Писать предлагалось, как произносят: Шылер (вместо Шиллер), Ана (вместо Анна), длиный, можыт, любют, чево и т. п. (на самом деле предлагаемые нормы часто шли вразрез с произношением, а иногда фиксировали речевые ошибки - например, возют). Однако и этот проект не устроил всех требовавших «сделать орфографию доступной самым отсталым слоям общества, а пунктуацию отменить вовсе». В качестве образца желательной орфографии вполне серьезно предлагались такие: «Кагда я ездила дамой в Одесу мне очин была весила Пачиму патаму что это мая родина Я там сибя чуствовала сщасливой а кагда уежала то я плакала Пачиму да патаму что я вже болше не смагу видить сваи радные края».

Эти забавные проекты хода не получили и дремали под спудом, покуда их не разморозила хрущевская «оттепель». Не было уже ни проблемы массовой безграмотности, ни определенного разнобоя в правописании, возникшего после реформы 1917-1918 гг. (к 1956 г. работа по его упорядочению была завершена и вышли уже упоминавшиеся «Правила орфографии и пунктуации»), но дух коммунистической романтики был возрожден и ветер прекрасных перемен дул, поэтому и разговоры о переменах в орфографии не могли не возобновиться. В 1962 г. начала работать ученая комиссия и развернулась дискуссия в печати. Та же, что в 20-х гг., идея - упростить написание, сблизить его со звучанием - привела к менее радикальным выводам и получила более серьезное обоснование, но результаты вышли похожие: доч, стрич, возрост, огурци, циган, чорный, молодеж и т. п. Предложения комиссии тиражировались в журналах и газетах, выходили отдельными сборниками, но отставка Хрущева, благосклонного к реформе, предопределила ее судьбу. Печатная дискуссия перетекла в откровенные насмешки и издевательства (особенно жестоко преследовались отци и заец), и комиссия тихо угасла в 1969 г.

И вот теперь снова эпоха реформ и снова работает комиссия. Ошибка реформаторов 20-х и 60-х гг., похоронивших свои проекты в ворохе журнальных публикаций, учтена, и новая комиссия не спешит афишировать свою деятельность, рассуждая примерно так: широкая публика все равно ничего не поймет, филологическую общественность (настроенную в подавляющем большинстве скептически и консервативно) убедить все равно не удастся, а вот властные структуры, может быть, и удастся убедить, а убедив, сразу обрушить на головы соотечественников новые правила, выгоды которых они поймут со временем.

Надо признать, что предложения комиссии куда менее радикальны, чем у ее предшественников. Собственно изменений действительно немного: они касаются правописания строчных и заглавных букв, одного-двух «н» в суффиксах прилагательных и причастий, окончаний в косвенных падежах односложных слов на -ий (т. е. надо будет писать о Вие, а не о Вии), слитного, раздельного или дефисного написания сложных прилагательных, отыменных наречий (на скаку и на бегу будем писать слитно) и еще ряда, на сторонний взгляд, малозначительных вещей. Самое заметное - парашют и брошюра через «у» (но жюри, например, все так же через «ю»). Самое разумное - правило-минимум для переносов (безусловно, запрещаются переносы типа ст-вол, хом-як, а-кация, кол-ьцо, остальное - на усмотрение пишущего). В своих выступлениях авторы проекта даже избегают слова «реформа», утверждая, что речь идет всего лишь о новой редакции «Правил» 1956 г. Это не так.

Статья публикуется в сокращенном варианте.
Окончание читайте в журнале "Русский фокус".

Владимир Коровин
13.12.2001  Русский Фокус N35