Павел Филонов как Никита Михалков.

Выставка в Русском музее не имеет ни концепции, ни артистизма, ни формального повода, ни пафоса .


Русский музей открыл в Строгановском дворце выставку Павла Филонова. Выставка неубедительна: у нее нет ни концепции, ни артистизма в подаче материала (картины просто висят в перечислительном порядке), ни формального повода в виде какого-нибудь юбилея, ни пафоса открытия нового имени: авангардист Филонов был основательно забыт в советское время, шумно открыт в конце 1980-х на волне новейшего либерализма, признан классиком. Можно было бы предположить, что Русский музей просто "делает" квартальный план по выставкам. Но к концу экспозиции подозрение переходит в уверенность: настоящим содержанием показанного являются те десять с лишним лет, что прошли со времен первой ретроспективы Филонова.

Нынешняя выставка презентует Филонова как некий поп-персонаж из разряда респектабельных, интеллектуальную элиту применительно к массовому искусству: как если бы сейчас выпустили бы ПСС Бориса Акунина в твердом переплете с золотым тиснением. Потому что Филонов сегодня - не столько конкретный художник, сколько современные представления о некой прошлой эпохе. Его картины - живописная проекция обобщенно-собирательного образа 1920-х, сложившегося у широкой публики. Репродукции его картин неизменно украшают обложки книг Хармса, Замятина, Житкова: имя и биографию Филонова могут не знать, но его картины, его стиль "самый читающий народ в мире", безусловно, знает и узнаeт.

Можно сказать, что 1990-е сделали за Филонова то, что не сделал при жизни он сам: реализовали чисто авангардистский проект "хождения в производство". Как в 1920-е, когда, например, наступая на "старый" быт, Натан Альтман расписывал обиходную посуду, Любовь Попова и Варвара Степанова придумывали рисунок тканей, а Александр Родченко проектировал интерьеры рабочего клуба, Филонов в 1990-е стал популярным художником книжных обложек. И это хождение в народ удалось ему, как мало кому из его современников. Причины успеха очевидны. Пусть Малевич, современник Филонова, как художник крупнее, его открытия широко распространились, став пищей для западного искусства ХХ века. Но для официального советского искусства они были табу. Широкая публика знала об этой живописи в основном из карикатур в журнале "Крокодил". Знание, как известно, есть свет; в тогдашней темноте причина и следствие спутались окончательно: абстракция, геометризм и проч. стали прочно ассоциироваться с искусством отчетливо западным, в крайнем случае - космополитичным. Филонов же, в отличие от авторитетного Малевича, прожил затворническую жизнь сам по себе, лицо его не размыли эпигоны, и в коллективном сознании он отложился как маргинал без роду без племени, без прадедов и внуков, ни на кого не похожий, а значит - продукт истинно местный, русский. Его собственная живопись идеально отвечает марке made in Russia. Это не прохладно-вненациональный малевический космос, где плавают и сияют геометрические фигуры: у Филонова лошади смотрят человечьими глазами, а люди похожи на человекообразных обезьян, кряжистые линии срублены топором, если кто-то или что-то стоит на земле, то кажется, будто не стоит, а прямо растет из нее. Странно сочетающаяся со всем этим микроскопия филоновского зрения, и та отсылает к архетипичным народным забавам вроде подкованной блохи. А главное - именно так мы представляем себе 1920-е.

Надо сказать, что представляем-то мы 1920-е так же, как воспринимали их тогдашние авангардисты: пейзаж после вселенской катастрофы. Просто у нас к этому совсем другое отношение. Нам трудно вообразить, как им, авангардистам, было весело и легко: ведь они начинали историю заново, отсчет времени - с нуля. Руины старого мира, голая земля, Невский проспект, заросший травой, прохожие, которые мочатся прямо на улицах... И собственная смерть была лишь поводом похоронить себя в супрематическом гробу.

Но наше сочувствие - на стороне проигравшего царизма, Временного правительства, юнкеров, вообще мифической "России, которую мы потеряли", нашей Атлантиды. Выразитель нашего коллективного - режиссер Никита Михалков. Во-первых, мы знаем, что в итоге построили на руинах старого мира (с низким лбом и тяжелой челюстью персонажи Филонова для нас и есть поднятый революцией "грядущий Хам"). А во-вторых, заросшего Невского проспекта, сельдей в мешке и студеных домов нам примитивно милее простой человеческий уют с румяными сушками и чарками с императорским гербом. В этом смысле нынешняя выставка Филонова (пусть и не вытягивающая равного масштаба) - пара к "Сибирскому цирюльнику": и та, и другой вдохновлены одним лирическим чувством, которое можно разделять или не разделять, но оспорить - невозможно.

Мария Собакина
14.10.2001  Журнал "Эксперт,Северо-Запад" #22